Неточные совпадения
— И сам
знаю, что много, да ты вот что скажи: сорокалетний бесчестит десятилетнюю
девочку, — среда, что ль, его на это понудила?
Свидригайлов
знал эту
девочку; ни образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв.
Одна из последних подошла проститься с покойницей какая-то крестьянка с хорошенькой пятилетней
девочкой на руках, которую, бог
знает зачем, она принесла сюда.
— Вы уже
знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву и беру вас с собою, — сказал он. — Вы будете жить у бабушки, a maman с
девочками остается здесь. И вы это
знайте, что одно для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и что вами довольны.
Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен
знать это, и что он притворяется, спрашивая об этом так легко. И она покраснела за отца. Он тотчас же понял это и также покраснел.
— Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее,
девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не
знаете его. Никто не
знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо
знать, у Сережи точно такие же, и я их видеть не могу от этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я
знаю, все забудут. Он бы не забыл. Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить с ним лечь.
Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно когда он
узнает, что
девочка не была опасно больна.
Два детские голоса (Степан Аркадьич
узнал голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей
девочки) послышались за дверьми. Они что-то везли и уронили.
— Да вот что хотите, я не могла. Граф Алексей Кириллыч очень поощрял меня — (произнося слова граф Алексей Кириллыч, она просительно-робко взглянула на Левина, и он невольно отвечал ей почтительным и утвердительным взглядом) — поощрял меня заняться школой в деревне. Я ходила несколько раз. Они очень милы, но я не могла привязаться к этому делу. Вы говорите — энергию. Энергия основана на любви. А любовь неоткуда взять, приказать нельзя. Вот я полюбила эту
девочку, сама не
знаю зачем.
— Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы забыла, он бы простил… Да что ж он не едет? Он добр, он сам не
знает, как он добр. Ах! Боже мой, какая тоска! Дайте мне поскорей воды! Ах, это ей,
девочке моей, будет вредно! Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу. Ну, я согласна, это даже лучше. Он приедет, ему больно будет видеть ее. Отдайте ее.
Вслед за доктором приехала Долли. Она
знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила
девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она, оставив грудного ребенка и заболевшую
девочку, заехала
узнать об участи Кити, которая решалась нынче.
Смотрим, у старосты
девочка, дочь, прехорошенькая; такое даже,
знаете, подобострастное что-то в манеpax.
Нотариус не внушал доверия, и Самгин подумал, что следует посоветоваться с Дроновым, — этот, наверное,
знает, как продают дома. В доме Варвары его встретила еще неприятность: парадную дверь открыла
девочка подросток — черненькая, остроносая и почему-то с радостью, весело закричала...
Голос у нее бедный, двухтоновой, Климу казалось, что он качается только между нот фа и соль. И вместе с матерью своей Клим находил, что
девочка знает много лишнего для своих лет.
Ее не теребил страх; она
знала, что ничего худого с ним не случится. В этом отношении Ассоль была все еще той маленькой
девочкой, которая молилась по-своему, дружелюбно лепеча утром: «Здравствуй, бог!» а вечером: «Прощай, бог!»
Женщина рассказала печальную историю, перебивая рассказ умильным гульканием
девочке и уверениями, что Мери в раю. Когда Лонгрен
узнал подробности, рай показался ему немного светлее дровяного сарая, и он подумал, что огонь простой лампы — будь теперь они все вместе, втроем — был бы для ушедшей в неведомую страну женщины незаменимой отрадой.
Биографию этой
девочки знали, впрочем, у нас в городе мало и сбивчиво; не
узнали больше и в последнее время, и это даже тогда, когда уже очень многие стали интересоваться такою «раскрасавицей», в какую превратилась в четыре года Аграфена Александровна.
Рагожинские приехали одни, без детей, — детей у них было двое: мальчик и
девочка, — и остановились в лучшем номере лучшей гостиницы. Наталья Ивановна тотчас же поехала на старую квартиру матери, но, не найдя там брата и
узнав от Аграфены Петровны, что он переехал в меблированные комнаты, поехала туда. Грязный служитель, встретив ее в темном, с тяжелым запахом, днем освещавшемся коридоре, объявил ей, что князя нет дома.
Тетушки ждали Нехлюдова, просили его заехать, но он телеграфировал, что не может, потому что должен быть в Петербурге к сроку. Когда Катюша
узнала это, она решила пойти на станцию, чтобы увидать его. Поезд проходил ночью, в 2 часа. Катюша уложила спать барышень и, подговорив с собою
девочку, кухаркину дочь Машку, надела старые ботинки, накрылась платком, подобралась и побежала на станцию.
Так закончил свое чтение длинного обвинительного акта секретарь и, сложив листы, сел на свое место, оправляя обеими руками длинные волосы. Все вздохнули облегченно с приятным сознанием того, что теперь началось исследование, и сейчас всё выяснится, и справедливость будет удовлетворена. Один Нехлюдов не испытывал этого чувства: он весь был поглощен ужасом перед тем, что могла сделать та Маслова, которую он
знал невинной и прелестной
девочкой 10 лет тому назад.
Он
знал ее девочкой-подростком небогатого аристократического семейства,
знал, что она вышла за делавшего карьеру человека, про которого он слыхал нехорошие вещи, главное, слышал про его бессердечность к тем сотням и тысячам политических, мучать которых составляло его специальную обязанность, и Нехлюдову было, как всегда, мучительно тяжело то, что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону угнетающих, как будто признавая их деятельность законною тем, что обращался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отношению известных лиц, воздержались от своих обычных и вероятно незаметных им самим жестокостей.
— Покорно благодарю! Уж не
знаю, соберусь ли я, сама стара, да и через Волгу боюсь ехать. А
девочки мои…
— Да, не правда ли? я
знала! Могла ли удержать, в своих слабых сетях бедная
девочка… une nullite, cette pauvre petite fille, qui n’a que sa figure?.. [ничтожество, жалкая
девочка, у которой нет ничего, кроме хорошенькой внешности?.. (фр.)] Ни опытности, ни блеска, дикая!..
А она, кажется, всю жизнь, как по пальцам,
знает: ни купцы, ни дворня ее не обманут, в городе всякого насквозь видит, и в жизни своей, и вверенных ее попечению
девочек, и крестьян, и в кругу знакомых — никаких ошибок не делает,
знает, как где ступить, что сказать, как и своим и чужим добром распорядиться! Словом, как по нотам играет!
— Я думал, бог
знает какая драма! — сказал он. — А вы мне рассказываете историю шестилетней
девочки! Надеюсь, кузина, когда у вас будет дочь, вы поступите иначе…
— Да, да, это правда: был у соседа такой учитель, да еще подивитесь, батюшка, из семинарии! — сказал помещик, обратясь к священнику. — Смирно так шло все сначала: шептал, шептал, кто его
знает что, старшим детям — только однажды
девочка, сестра их, матери и проговорись: «Бога, говорит, нет, Никита Сергеич от кого-то слышал». Его к допросу: «Как Бога нет: как так?» Отец к архиерею ездил: перебрали тогда: всю семинарию…
Он правильно заключил, что тесная сфера, куда его занесла судьба, поневоле держала его подолгу на каком-нибудь одном впечатлении, а так как Вера, «по дикой неразвитости», по непривычке к людям или, наконец, он не
знает еще почему, не только не спешила с ним сблизиться, но все отдалялась, то он и решил не давать в себе развиться ни любопытству, ни воображению и показать ей, что она бледная, ничтожная деревенская
девочка, и больше ничего.
Он резко отвечал, что в такие вздоры не верит, что слишком хорошо
знает жизнь, что видал слишком много примеров безрассудства людей, чтобы полагаться на их рассудок; а тем смешнее полагаться на рассудок 17–летней
девочки.
Если бы они это говорили, я бы
знала, что умные и добрые люди так думают; а то ведь мне все казалось, что это только я так думаю, потому что я глупенькая
девочка, что кроме меня, глупенькой, никто так не думает, никто этого в самом деле не ждет.
— Да-а, — опять повторила тихим эхом
девочка, — Тыбурций все
знает.
Я не
знал еще, что такое голод, но при последних словах
девочки у меня что-то повернулось в груди, и я посмотрел на своих друзей, точно увидал их впервые. Валек по-прежнему лежал на траве и задумчиво следил за парившим в небе ястребом. Теперь он не казался уже мне таким авторитетным, а при взгляде на Марусю, державшую обеими руками кусок булки, у меня заныло сердце.
Любовь Андреевна.
Знаете, друзья, пойдемте, уже вечереет. (Ане.) У тебя на глазах слезы… Что ты,
девочка? (Обнимает ее.)
Я стала тревожная, все беспокоюсь. Меня еще
девочкой взяли к господам, я теперь отвыкла от простой жизни, и вот руки белые-белые, как у барышни. Нежная стала, такая деликатная, благородная, всего боюсь… Страшно так. И если вы, Яша, обманете меня, то я не
знаю, что будет с моими нервами.
— Нельзя тебе
знать! — ответила она угрюмо, но все-таки рассказала кратко: был у этой женщины муж, чиновник Воронов, захотелось ему получить другой, высокий чин, он и продал жену начальнику своему, а тот ее увез куда-то, и два года она дома не жила. А когда воротилась — дети ее, мальчик и
девочка, померли уже, муж — проиграл казенные деньги и сидел в тюрьме. И вот с горя женщина начала пить, гулять, буянить. Каждый праздник к вечеру ее забирает полиция…
— Да бог его
знает… Он, кажется, служил в военной службе раньше… Я иногда, право, боюсь за моих
девочек: молодо-зелено, как раз и головка закружится, только доктор все успокаивает… Доктор прав: самая страшная опасность та, которая подкрадывается к вам темной ночью, тишком, а тут все и все налицо.
Девочкам во всяком случае хороший урок… Как вы думаете?
— Буду с вами откровенна, — продолжала расходившаяся Хина, заглядывая в глаза Половодовой. — Ведь я вас
знала, mon ange, еще маленькой
девочкой и могу позволить себе такую откровенность… Да?
— Мне Верета больше нравится;
знаете, в ней есть что-то такое нетронутое, как переход от вчерашней
девочки к завтрашней барышне. Тогда пиши пропало все, потому что начнется это жеманство да кривлянье. Пойдемте в гостиную, — прибавил он, подхватывая Привалова, по своей привычке, под руку.
Между прочим, Хина успела показать глазами на Аллу: дескать, какова
девочка, если
знаешь толк в женщинах.
А впрочем, я, кажется, понимаю:
знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею
девочкой была, думала отравиться, и всё это написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие…
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да.
Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас
девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Ах, какой вы, Тарас Семеныч! Стабровский делец — одно, а Стабровский семейный человек, отец — совсем другое. Да вот сами увидите, когда поближе познакомитесь. Вы лучше спросите меня: я-то о чем хлопочу и беспокоюсь? А уж такая натура: вижу,
девочка растет без присмотру, и меня это мучит. Впрочем, как
знаете.
Колобов совсем отвык от маленьких детей и не
знал, как ему разговаривать с Устюшей. Впрочем,
девочка недолго оставалась у отца и убежала в кухню к няне.
— Ну нет, Марко Данилыч, за это я взяться не могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что
знаю, все передам Дунюшке, только этого будет ей мало… Она же
девочка острая, разумная, не по годам понятливая — через год либо через полтора сама будет
знать все, что
знаю я, — тогда-то что ж у нас будет?
Раздался детский крик, обмерла Аграфена Петровна… Меньшая
девочка ее лежала на мостовой у колес подъехавшей коляски. Сшибло ль ее, сама ли упала с испугу — Бог ее
знает… Ястребом ринулась мать, но ребенок был уж на руках черной женщины. В глазах помутилось у Аграфены Петровны, зелень пошла… Едва устояла она на ногах.
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня
девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните, в мать бы была… Ох, не
знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
— Как не
знать дедушки Семенушки? — улыбнулась
девочка. — С тетушкой он в любви да в совете, в келью к нам похаживает, божественны книги почитывает.
—
Знаю я ее,
знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год тому назад сделала она для меня такое благодеяние, что никогда его нельзя забыть. Маленькую дочку мою от верной смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны, до смерти бы задавили мою
девочку… Всегда Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
— Оставим это. Так
знаешь. Мари, я себе все время ищу вот такую
девочку, как ты, такую скромную и хорошенькую. Я человек состоятельный, я бы тебе нашел квартиру со столом, с отоплением, с освещением. И на булавки сорок рублей в месяц. Ты бы пошла?
Вы все,
девочки,
знаете, что я не люблю денег, но я обираю мужчин, как только могу.
А ведь вы сами
знаете,
девочки, как мы боимся учителей.